Дневник Мата Хари (глава 1)

Эти страницы предназначены только для моего мужа — единственного, кому будет позволено читать их, и мне важно только его мнение о написанном. Он Просил меня записывать без колебаний и чувства стыда даже самые незначительные события и самые интимные переживания. «Я хочу быть твоим единственным судьей, сознайся во всем, и ты сделаешь меня счастливым, — таковы были его слова.- Никого не щади, ничего не выбрасывай, я хочу узнать каждую мелкую деталь. Каждое смелое твое слово доведет меня до экстаза. Я хочу удостовериться, что я женился на умной женщине, а не на скучной домохозяйке». Я должна писать дневник, вернее, должна рассказать ему о своем прошлом — прошлом молодой девушки, выросшей в особняке бургомистра маленького голландского городка. Особенно о моем интимном прошлом, потому что мой муж капитан Маклеод интересуется всем, что даже отдаленно связано с тайными чувствами маленьких девочек. Он никогда не называет меня женой, всегда — крошкой и хочет видеть во мне вечную девочку. Я узнала о его тайном желании, когда он разглядывал мое нижнее белье, которым я так гордилась. Он решил, что оно слишком взрослое для меня. Да, этого он хотел — видеть во мне маленькую девочку, воспитанную в монастырской школе, внешне целомудренную, но пылающую страстью; она должна быть распутной, ненасытной, как он сам…
Если бы он знал И он узнает, потому что я пишу обо всех этих мелких событиях, которые позволили мне постепенно созреть и которым я обязана своей теперешней искушенностью во всем, что интересует моего мужа.
Если бы он мог догадаться о желаниях, которые переполняли меня с детства. В том возрасте, когда другие девочки все еще играют в куклы, мое тело жаждало живой игрушки, которая позабавлялась бы с моей формирующейся грудью. Желание дружбы, невинной любви, на которую способны лишь девочки, переросло в жажду близкого телесного контакта с моими подругами — страсть, которую я пыталась удовлетворить сначала знаками внимания, потом нежными письмами и, наконец, поцелуями и ласками…
Это желание долго оставалось во мне тайным. Оно едва пробудилось и переросло в чувственность благодаря определенным событиям, которые происходили вокруг меня. Мой отец, бургомистр, был мягким человеком, а моя красивая мать крепкой рукой вела хозяйство с опытом, который создал голландским домохозяйкам такую великолепную репутацию. У нас были отличная повариха, две молодые пухленькие служанки и садовник, который также выполнял обязанности слуги и кучера. Этот мужчина по имени Клаас всегда дарил мне свежие красивые цветы, искал для меня клубнику, потому что знал, как я ее люблю. В плохую погоду я укрывалась в оранжерее. Никогда не забуду ее теплый, свежий воздух, ее покой, сладковатый аромат цветов, смешанный с горьковатым запахом земли. Обычно я сидела спокойно в углу и играла в магазин, покупая и продавая листья и ягоды, или же готовила еду для своей куклы, сделанной из цветочных лепестков и нарезанных стеблей. Однажды — меня не было видно за листвой — я увидела, как Клаас пинком открыл дверь и пытался затащить в оранжерею Анти, одну из молодых служанок. «Тише, не шуми, Я лишь хочу дать тебе пару цветов для твоей комнаты, глупышка», — зашипёл он, толкая девушку, пышное тело которой выпирало из тесного корсажа, а ее короткая тесная юбка показывала, что под ней ничего не надето. Ее голые руки были молочно-белые и пухлые, такие же у нее были и ноги, волнующие, обутые в новые черные деревянные туфли. Вообще Анти не была робкой. Часто я видела, как она флиртует с парнями в городе, и когда она отказывалась входить в оранжерею, я могла лишь предположить, что она боится, как бы мой отец ее не увидел. Клаас срезал пару роз и подал их ей.
Она улыбнулась и поблагодарила его. Казалось, Клаас ей очень нравится. Он был высокий, сильный, в чистой рубашке и белоснежных вельветовых брюках, и у него были красивые зубы. Мне всегда нравилось, когда он усаживал меня на колени и показывал, как делать гирлянды или кольца из цветочных стеблей. А сейчас он тискал груди Анти, и я из своего укрытия увидела, как он вдруг схватил ее за корсаж. Анти ударила его по руке, но он обнял ее еще крепче, и вдруг верхняя пуговица ее корсажа расстегнулась. Она опять шлепнула его по руке, но в конце концов он расстегнул все пуговицы. Тем временем он подталкивал Анти к скамейке, за которой я притаилась. Оба тяжело дышали, и в то время как Клаас шептал ей ласковые слова, как будто пытаясь утихомирить пугливую кобылу, Анти все время повторяла: «Нет, пусти, нет. Что с тобой? Нет, нельзя так сразу».
Вдруг Клаас еще сильнее обнял ее и поцеловал в губы. Я заметила, как Анти задрожала, как она прижалась к нему и совсем расслабилась в его могучих объятиях. Он крепко держал ее одной рукой, а другой схватил ее за груди, тиская то одну, то другую. Анти уже не сопротивлялась. Его правая рука скользнула вниз и схватила Анти за округлую ягодицу, а левая бесстыдно влезла между грудями. Под ее простой блузкой скрывались настоящие сокровища. Я это хорошо знала, потому что Анти и Барбе часто купались в хорошую погоду в речке. Я тогда наблюдала, с каким трудом они всовывают свои груди в корсаж. Я сильно им завидовала, особенно Барбе. Ее соблазнительные прелести были постоянным источником возбуждения в нашем очень набожном доме, и даже мой отец не мог оставаться спокойным при виде ее прелестных округлостей.
Конечно, я сидела тихо, как мышка, и теперь могла видеть, чего Анти не видела: Клаас обвил ее рукой свою шею и начал что-то делать со своими брюками, а потом вытащил толстый, довольно длинный отросток, эту таинственную штуку, о которой я слышала, но никогда не видела. Он приложил эту толстую палку к. нижней части живота Анти, и я заметила, что ее тело содрогнулось от этого соприкосновения.
У нее были полные и сильные бедра, между которыми был виден треугольник светлых волос.
Когда Анти почувствовала, как этот тяжелый кинжал касается ее голого тела, она попыталась увернуться, но Клаас крепко ее держал, и тут же они повалились на скамейку, он на Анти. Что дальше последовало — для меня было очень поучительно, и судьба расположила меня так близко, что пять коротких минут были достаточными, чтобы детально ознакомить меня с жестокостью и в то же время наслаждением полового акта. Скамейка, за которой я пряталась», была невысокой и без спинки. Тяжелым телом своего любовника Анти оказалась пригвожденной к толстой доске. Ее голые ноги в туфлях вскинулись вверх. Клаас перебросил одну ногу через свое левое плечо, а другую — через правое, в то же время засовывая свои большие руки под ее ягодицы, и, оседлав узкую скамейку, втолкнул между ног Анти свою дубинку. Я поразилась, как такой толстый кол мог проникнуть в узенькое отверстие, не разорвав нижнюю часть живота Анти, и испугалась, когда она начала хныкать и стонать, что Клаас делает ей больно. Я даже собиралась позвать кого-нибудь на помощь бедной Анти, когда произошло что-то новое и
волнующее. Клаас вынул свой отросток, и я была уверена, что Анти вскочит, побежит к поварихе Блунк и расскажет ей об этом жестоком парне. Но в следующий момент этот нахал снова втолкнул свое орудие в нижнюю часть живота Анти, и эта процедура повторялась, казалось, без конца. Я смотрела, затаив дыхание, и совершенно забыла о том, что собиралась кого-то звать на помощь. Мясистый отросток без устали влезал между полных белых бедер, проникал через узкое отверстие и возвращался назад. Это было не просто скольжение вверх-вниз, а толчки невероятной силы, которые заставляли дергаться и извиваться. Эта невероятная сцена разворачивалась прямо перед моими глазами, и впервые в жизни я наблюдала спектакль, который чуть не лишил меня чувств.
(С того времени, после этих первых впечатлений, я жажду видеть еще одно такое зрелище и много бы отдала, чтобы это повторилось…)
Широко раздвинутые бедра Анти открывали моему взору белоснежную кожу без каких-либо пятен; светлые волосы вокруг набухшего поршня, который с силой вонзался в зияющее отверстие. Перед моими невинными глазами разворачивался самый захватывающий спектакль из всех, которые мне когда-либо приходилось видеть…
Могучее орудие Клааса действовало, как хорошо смазанная машина. Анти тем временем вела себя странно. Если вначале она яростно сопротивлялась натиску мужчины, то теперь ее руки крепко обвили шею партнера, и звуки ее голоса уже совсем не напоминали прежнее хныканье.
«Ой, как чудесно ты мне делаешь, мой маленький Клаас, ты такой мужчина, ты знаешь, как делать это, ой, как чудесно. Я чувствую его всего внутри… А-а-а-а Какое чудо» Она тяжело дышала, но продолжала выкрикивать нежные слова, на которые Клаас отвечал животным мычанием и фырканьем. Он не мог сказать ни слова, потому что его лицо находилось между пышными грудями Анти.
«Вначале ты мне делал так больно, — исступленно шептала Анти,- но теперь мне так хорошо, не останавливайся, он такой большой, что я чувствую его у самого сердца… а-а-а-а Так чудесно… теперь быстрее, как можно быстрее… да… так, так… я сейчас… сейчас… сейчас»
Голос Анти прервался. Она больше не бормотала, она визжала, и ее зад так двигался вверх-вниз и в стороны, что даже крепкая скамейка ходила ходуном.
«Клаас… ты меня слышишь? Клаас… теперь ты всегда можешь меня иметь… всегда… пожалуйста, влезай в меня, но не делай этого больше с Барбе… ой Я сейчас кончу… пожалуйста, заставь меня кончить… да?.. давай… я… нет, нет… еще… так, так, та-а-а-к»
Этот возбужденный шепот завершился диким воплем, когда Клаас последний раз вонзился в нее со звериным рыком. Наконец ствол его орудия выбрался наружу, покрытый каким-то маслянистым веществом, которое капало на скамейку, распространяя терпкий, незнакомый мне запах.
Снаружи послышался резкий голос, зовущий Анти. Она вскочила и, одернув юбку, бросилась к выходу. Клаас ошалело поднялся, спокойно приводя в порядок свою одежду. Еще долго после его ухода я не отваживалась покинуть свое укромное место. Мои щеки пылали, сердце бешено колотилось. Я была полумертвая от волнения, мои ноги и руки затекли из-за скрюченного положения, в котором я вынуждена была находиться так долго.
Упоминание о Барбе пробудило мое любопытство. Она была немножко старше Анти, выше и еще пышнее. И мне стало ясно, почему Вилем, мой двоюродный брат, увивался вокруг нее. Он был старше меня на год — это был высокий и довольно красивый четырнадцатилетний подросток. Он всегда торчал на кухне и часто предлагал Барбе помочь развесить во дворе выстиранное белье. — Вилем, — сказала я ему, когда мы оказались одни в моей комнате, — эта Барбе сильная девушка. Утром она вынесла во двор такую тяжелую корзину белья
— Думаешь, она сильнее, чем я? Если бы я с ней поборолся… гм… думаешь, я не смог бы ее повалить?
— Не знаю, Вилем. Ты очень сильный, но… видишь ли, у Барбе руки… и ее бедра намного толще, чем у меня, — ответила я, запинаясь.
Вилем замолчал. Казалось, он пытался найти слова, чтобы побольше узнать о теле Барбе, которое, по-видимому, возбуждало его.
— Но… я думаю… она тяжелая… Барбе, — с трудом проговорил он. Брат был не способен скрыть тот факт, что этот вопрос его очень волнует. Меня забавляла его неловкость, хотя я и виду не подавала, что заметила это. Кроме того, эта беседа странным образом возбудила и меня. С того дня, когда я увидела, что произошло между Анти и Клаасом, мои мысли были постоянно заняты этой незабываемой сценой. Я знала из случайно услышанных разговоров, что женщина зачинает ребенка, когда мужчина лежит на ней. И я ломала голову, думая, только ли женщина, причем замужняя, способна иметь детей, а девушка? Делаются ли дети только тогда, когда мужчина лежит на женщине? Позднее я услышала, что одна девушка в округе родила незаконного ребенка. Некоторое время я полагала, что девушка тайно вышла замуж перед этим событием. И я была убеждена, что она, как и любая Другая женщина, может родить ребенка, только когда мужчина лежит на ней. Но сколько он должен на ней лежать, должен ли он лежать тихо или двигаться — эти детали оставались для меня неясными и порождали жгучие вопросы, на которые не было ответов. Я попыталась узнать все это у Вилема, описывая тело Барбе, которую видела голой на речке. По всему было видно, что брат жаждал узнать каждую подробность относительно этой тайны, вполне возможно, его заинтересовала и волнующая меня проблема. В конце концов, он не намного старше меня., эти сладкие радости детства Как пульсировала кровь в моих венах и как мало надо было, чтобы довести ее до кипения в те ранние годы Одно слово, один жест — и тяжелые завесы отодвигались, раскрывая великие секреты, само их существование возбуждало нашу молодую кровь.
— Могу лишь тебе сказать, — начала я,- что у Барбе красивое тело. Последний раз, когда я видела её на речке — помнишь, недавно, когда было так ужасно жарко»- но я вижу, ты даже не слушаешь…
— Нет, нет, я слушаю, — оживился Вилем,- я всегда люблю тебя слушать, Герти
Раньше он никогда не проявлял интереса к моей болтовне, а часто и не скрывал своего пренебрежения к младшей сестренке. Из-за наших родственных связей он никогда не играл со мной в мужа и жену, а последний раз, когда я на его глазах попыталась поднять юбку и поправить воображаемый пояс, у него было совершенно безразличное выражение лица.
Мы любили играть в прятки, и обычно я и Вилем были в одной группе против других соседских детей, с которыми мы дружили. Во время одной игры произошли кое-что необычное. Мы часто искали место, где можно было спрятаться вдвоем, — там мы прижимались друг к другу в маленьком углу, да так тесно, что слышали биение сердец. После бега трудно было отдышаться, и часто Вилем обхватывал меня рукой, прикрывая своим телом, чтобы никто нас не увидел.
И вот произошло следующее. В тот день мы долго играли, и нам нужно было найти такое место, где бы нас трудно было найти. Вилем предложил спрятаться в большом шкафу в вестибюле нашего дома, где хранилась зимняя одежда. Это было прекрасное убежище, потому что оно было всегда запертым и поэтому не использовалось. Никто не знал, что Вилем случайно нашел ключ. Мы закрылись в этом громадном шкафу. Нам все же пришлось скрючиться и прижаться друг к другу, потому что шкаф был забит всяким старьем.
Больше часа мы так сидели, и здесь-то я впервые чувственно осознала близость Вилема. Думаю, он тоже это чувствовал, потому что его дыхание стало прерывистым. В шкафу было тесновато, и я оказалась на коленях Вилема, который сидел спиной к стене, подогнув ноги. Мое туловище было прижато к нему, и он обхватил меня рукой. В конце концов мы образовали что-то вроде узла, но чтобы руки и ноги не отекали, мы то и дело двигали их и нечаянно касались друг друга интимными местами. Возможно, темнота придала нам смелости, возможно, мы сочли более романтичным играть не в и разбойников, а в разбойника и его невесту — во всяком случае, мы все сильнее прижимались друг к другу. Наши руки и ноги переплетались, мы хватались друг за друга, и поскольку мы боялись, что нас услышат и найдут, мы нарушили одно правило: не касаться друг друга таким образом, который в любой другой ситуации показался бы нам просто невероятным.
И вот получилось, что я нечаянно коснулась своей голой попкой лица Вилема; она была голой, потому что мои юбки задрались, а перед игрой я сняла трусы — в отсутствие мамы, разумеется, потому что было жарко. Вилем тут же схватил меня за бедра, вернее, просунул руку между ними, и его пальцы остановились на том месте, где уже начала формироваться пухленькая подушечка,- том месте, которое вынуждало меня в последнее время размышлять о таинственных и весьма приятных ощущениях, испытываемых от прикосновения к нему. 51, в свою очередь, ощутила твердый выступ между его ног, как будто это была кость. Он протянул мою руку к этому месту и завозился с пуговицами. Я почувствовала возбуждение, особенно когда он начал щупать мою голую попку. Но когда я, меняя позу, оказалась лицом к лицу с ним и была вынуждена немного раздвинуть бедра, чтобы поудобнее устроиться у него на коленях, я внезапно заметила, что он вытащил эту твердую штуку. Теперь она смело и бесстыдно касалась моего живота. После небольшого движения взад и вперед Вилем вдруг просунул ее между моими бедрами, как раз перед моим маленьким укромным местечком. А теперь вся эта часть моего тела прижималась к животу Вилема, и его твердое жало настойчиво пыталось коснуться меня. Движения тела Вилема приблизили эту твердую кость (хотя на моей коже осталось ощущение бархата) к моей маленькой подушечке, и вдруг мне стало ясно, что он пытается пролезть в это самое священное крошечное, узкое отверстие, которое было окружено маленькими, розового цвета губами. Я это сразу поняла и, несмотря на мое крайнее возбуждение, невольно отшатнулась. Я знала, что произойдет что-то ужасное, если это нахальное жало проникнет в меня, и попыталась оттолкнуть Вилема. Как только он это заметил, его натиск усилился, и мы начали безмолвную борьбу. Я отталкивала его, упираясь кулаками в грудь, он наваливался на меня своим животом. Я пыталась одернуть юбку, но он крепко обхватил меня руками. Страх придал мне новые силы. Очевидно, Вилем понял, что не может навязать мне свою волю. Главное — во время этого борцовского состязания мы бились о стены шкафа и испугались, что нас услышат. Короче говоря, он меня выпустил, и его правая рука скользнула вниз, работая, как поршень. В тот момент, когда я попыталась схватить его за руку, чтобы прекратить эти странные движения, он застонал, и я почувствовала, как он конвульсивно вздрогнул. В мою руку брызнула теплая, липкая жидкость с терпким запахом. Но я хочу вернуться к нашему разговору о Барбе и ее прелестях.
— Ты должен знать, — начала я, — когда она голая, она… ну… как это сказать… более круглая, более пышная, чем когда одета. Когда она ходит по дому в корсаже и длинной юбке, ты не можешь вообразить, что за пара…
— Здесь я остановилась, потому что хотела немножко подразнить брата. Его глаза сияли.
— Что за пара? — внешне равнодушно поинтересовался он.
— Ну, я имею в виду пару сисек.
— Ты видела их, эти… эти… эти… ты действительно видела их? — запинаясь, спросил он.
— Конечно, и даже трогала их.
Я видела, что Вилем дрожит от возбуждения.
— Ну, скажи мне, Герти, как они выглядят, эти… груди Барбе?
— Ты действительно хочешь знать? Почему? С каких пор ты так интересуешься женщинами? Ты никогда не обращал внимания на меня.
У меня тоже было кое-что для показа. В последние месяцы мои груди стали заметно увеличиваться и округляться, а соски, когда я чувствовала возбуждение, твердели.
— Вот как? У тебя уже есть груди, Герти? Ты же еще маленькая девочка. Но грудь Барбе — какие у нее буфера
— Что это за выражение?- спросила я удивленно. Обычно Вилем был осторожен в подборе слов.
— Да Клаас мне сказал. Мы говорили как мужчина с мужчиной. И он пытается поиметь Барбе, я это тоже знаю. Да, она может свести мужчину с ума своими буферами.
По всему было видно, что эти слова возбуждают его. Я уже поняла, есть слова, которые могут возбудить мужчину. Но есть ли слова, которые женщина может употреблять с таким же удовольствием, слова, которые тают во рту, и если есть, какие это слова? Очевидно, те, которые имеют отношение к мужчинам…
Я вспомнила свою первоначальную цель.
— Слушай, Вилем, ты хочешь знать больше о грудях Барбе? Тогда ты должен мне рассказать то, что я очень хочу знать. Мы будем квиты. Хорошо? Вилем кивнул.
— Ты можешь спрашивать меня обо всем, что тебя интересует. У меня от тебя секретов нет, — ответил он.- Но, пожалуйста, скажи… они большие и тяжелые?
— Конечно. Они круглые, и когда она ходит голая, они подпрыгивают вверх-вниз, как два больших мяча. О, попробуй только их поднять — они тяжелые, как гири. Эти груди — как два гигантских снежных шара… большие… и круглые… и прохладные… и мягкие.
Вилем все больше возбуждался. Я заметила это, когда он спросил приглушенным голосом:
— А ты их сосала?
— Как это?
— Ну, сосала соски?
— Как это — сосала?
— О, не делай из себя дурочку. Ты же знаешь — эти красные соски на грудях, которые маленькие дети берут в рот…
Ах, вот оно что Как он узнал обо всем этом, он, мальчик? Я знала, что грудных детей кормят грудью, но ничего больше. Вдруг я почувствовала руку Вилема на моей тонкой летней блузке и услышала его шепот:
— Хочешь, я тебе покажу, как их сосут… Хочешь? Я была напугана, но решила, что впервые у меня появился шанс стать настоящей женщиной. Мой врожденный инстинкт подсказал мне, что это первое звено в цепи волнующих событий, которые составляют жизнь женщины и поискам которых я позже посвятила всю свою жизнь… Мое легкое сопротивление не остановило его. Тогда я пустила в ход свои руки, расстегнув пуговицы блузки и нижней рубашки, в результате чего одна небольшая, но хорошо сформировавшаяся грудь с твердеющим соском выпрыгнула наружу.
Несомненно, Вилем был приятно удивлен. Прежде всего моим согласием, но даже больше — существованием этих двух прелестных шариков. Они не могли идти ни в какое сравнение с сокровищами Барбе, но для мальчика его возраста они представляли синицу на земле, а не журавля в небе. Вилем сразу принялся за работу. Он наклонился и взял мою маленькую ягодку в рот. Волнующее прикосновение его губ, новизна ситуации, осознание того, что мы делаем то, что делают взрослые, — все это привело меня в замешательство.
Вилем был в не меньшем замешательстве, но, по крайней мере, его лицо было спрятано в укромном местечке. Набравшись смелости, он вытащил вторую грудь и охватил ее, сжимая крепкой, страстной рукой, из-за чего по всему моему телу пробежала дрожь. Другой рукой он расстегнул брюки и после некоторой возни вытащил уже знакомый мне колышек, который на этот раз выглядел настоящей дубинкой. Он был намного больше, чем я представляла, вспоминая наше предыдущее происшествие. Однако он был намного тоньше, чем тот, который Клаас воткнул в Анти. У меня не было возможности делать подробные сравнения, потому что Вилем схватил объект моего внимания в правую руку и начал двигать его вверх-вниз, да так быстро, что я едва могла уследить за его движениями. И каждый раз, когда белая, очень подвижная кожа твердого отростка была сдвинута вниз, показывалась маленькая розовая головка, которая постепенно становилась темнее.
Все это выглядело очень смешно, однако я была настолько охвачена возбуждением, что лишь онемело, как загипнотизированная, следила за его действиями, мне хотелось, чтобы это сладкое чувство все более усиливалось до… 1
На самом деле я не знала, что значит «до»… потому что я еще не знала, что цель всех этих странных манипуляций — удовлетворение страсти. Я ничего не знала об оргазме, не знала, в чем он проявляется, не говоря уже о чувстве, вызываемом им…
Вилем продолжал тереть свою дубинку без остановки, и его сосание усилилось. Он теперь использовал всю поверхность своего широкого языка, чтобы лизать мой сосок, который все время становился более чувствительным, и, наконец, всю мою грудь. Потом он стал менять груди, сося одну, он хватал другую рукой, сжимая и вытягивая ее. Мне было интересно, как все это будет идти дальше, и я вспомнила эпизод в шкафу. А что если я коснусь его вещи? Соблазн был велик, и возможность тоже была.
Вначале робко, потом смелее я положила руку на эту красную головку и наконец, схватила ее кончиками пальцев. Рука Вилема продолжала свою работу, она регулярно ударялась о мою, ее движения становились все более быстрыми. Внезапно на мою руку брызнула эта маслянистая жидкость, но на этот раз я увидела, откуда она выходила — из этого крошечного отверстия в головке. Она выходила, белая, теплая и клейкая, в то время как рука моего партнера ослабила свой темп, а его рот выпустил мои тяжелые, распухшие соски. Все кончилось… Вилем, очевидно, достиг своей цели.
— О, как хорошо я спрыснул — объявил он усталым голосом.
— Что ты имеешь в виду — мужчины всегда прыскают что-то? — полюбопытствовала я.
— Помолчи. Ты слишком мала и ничего не понимаешь. Скоро ты сама будешь делать это. А может, ты уже пробовала?
— Нет, — я была удивлена, что это можно делать одной. Как же девочкам это удается? Ведь у нас нет, как у мальчиков, такой штуки.
— Но ты… да ладно, Герти, это уже слишком А пальчики на что?
Это было невероятно. Мы, девочки, оказывается, тоже можем делать это.
— Слушай, Вилем, тебе, наверное, будет интересно узнать, что делал Клаас с Анти? — это был мой следующий
ход. Эффект от моих слов был потрясающий.
— Что? Клаас… и — Анти… что ты… ты с ума сошла… может, они тебе рассказали?
— Нет, они мне не рассказали, они мне показали — ответила я безразличным тоном. Вилем даже подпрыгнул.
— Показали тебе? Они показали тебе? Они тебя пригласили, послав пригласительный билет молодой мисс Маргарете Целле — будьте так любезны почтить нас посещением официального сеанса трахания такого-то числа между мистером Клаасом и мисс Анти… Тебя усадили на переднее место?
О, как захватывающе было рассказывать об этом событии Забавно было видеть, как Вилем сразу утратил все свои хорошие манеры.
— Это не было официальным траханием. (Превосходно — я никогда раньше не употребляла такого вульгарного слова). Я подсмотрела их в оранжерее.
И я рассказала ему все, добавляя кое-какие подробности, чтобы сделать сцену как можно более пикантной. Он был весь внимание. Рассказ чрезвычайно заинтересовал брата, и когда я возобновила свои расспросы, он был готов рассказать все, что знает. Но он не слишком много знал. Он не мог мне точно сказать, как делаются дети, хотя точно знал, что мужчина должен лежать на женщине и втыкать свою штуку в нее, что я и видела. Откуда выходят дети, как они появляются и почему мать всегда должна болеть в этих радостных случаях — он всего этого не мог объяснить.
Однако он рассказал мне все, что знал. Он объяснил мне, что эта штука между ногами у мужчины называется х…, а у женщины — п…; что наш слуга делал с Анти, называется е…, говорят также трахать, и когда мужчина готов и спускает, это значит, что он кончил. Мастурбация у мальчиков называется также онанизмом, но он не думает, что девочки употребляют это слово. — И ты никогда это не пробовала? Ты должна… скажу тебе, ощущение — фантастическое
Это был хороший совет, которому я последовала. Результаты принесли плоды, но совсем не те, каких я ожидала.
Я с нетерпением ждала момента, когда останусь одна. Мне нужно было осмыслить, переварить все, что узнала. И прежде всего я горела желанием последовать совету Вилема — попробовать сделать это самой. Кроме того, я хотела наверстать упущенное, сориентироваться и больше никогда не быть невеждой. Я даже чувствовала стыд, что Вилем и, вполне вероятно, все другие мужчины лучше, чем я сама, знают, что у меня между ног и что с этим делать.
В моей маленькой комнатке, которой я распоряжалась, как своим маленьким королевством, стояло высокое старомодное зеркало. Часто я стояла перед ним и разглядывала себя со всех сторон. При этом я никогда не смотрела на себя голую, мне эта мысль никогда не приходила в голову. Наоборот, когда я была неодетой, я обычно проходила мимо него, смотрела в сторону, прикрывалась носовым платком или чем-нибудь еще, а то и просто рукой, как Афродита, поднимающаяся из морской пены.
На этот раз я придвинула к зеркалу стул, зажгла обе свечи. Тонкие розовые абажуры, которые защищали маленькие огоньки от сквозняков, придавали теплое, почти таинственное сияние моему маленькому королевству. И когда я села на стул, задрав юбку, моя попка ощутила приятный холодок, коснувшись прохладной красной ткани, которой было обито сиденье. (Я была без трусов; возможно, мне слишком рано пришло в голову снимать этот интимный предмет одежды всегда, когда это было можно. Эта привычка часто приносила мне неприятности, когда кто-нибудь из гостей находил мои трусы под подушкой и не знал, что с ними делать).
Я взглянула в зеркало и увидела девочку, которой еще не исполнилось четырнадцати лет, но которая для своего возраста удивительно хорошо оформилась. Задрав юбку, я заметила, что мои ноги имеют привлекательную форму, которая в моей более поздней жизни так соблазняла многих мужчин. Мои раздвинутые бедра вызывающе светились от узкой талии до колен, их длина и изящные формы свидетельствовали о ногах будущей танцовщицы. Мои колени были очень красивы. Недавно об этом сказал один художник, друг моего отца.
Он видел меня, когда я сидела на кушетке, поджав под себя ноги, как я привыкла это делать, и моя короткая юбка открывала икры и колени. Искоса поглядывая на меня, он сказал, что мои колени — это настоящее произведение искусства. При этом он сделал такое выражение лица, как у фавна на письменном столе у моего дяди. Мои длинные ноги и крепкие икры уже были предметом разговоров в городе, и даже домашние шептали за моей спиной: «Она будет сводить мужчин с ума этими ногами»
И действительно, когда я смотрела на них, на эти прямые ноги, свисающие со стула, слушала шелест шелковых чулок, похищенных для этого случая из маминого комода, я живо вообразила, как.поклонники бросаются на колени и протягивают руки к моим соблазнительным икрам. Я высоко подняла одну ногу, так что отражение в зеркале показывало каблук над моей головой — эти черные блестящие туфли я тоже взяла у мамы,- и любовалась изящной округлостью ноги, плавно переходящей в упругую ягодицу.
Когда я снова поставила ногу на пол, какой-то шум сильно напугал меня. Но, не заметив ничего подозрительного, я пододвинула стул еще ближе к зеркалу.
Я стала медленно раздвигать бедра, потому что хотела насладиться каждым моментом и усилить свое возбуждение. Теперь мои бедра были раздвинуты, как страстно протянутые руки. Наконец я увидела голый живот, треугольник завившихся волос и очертания заветной расщелины. Мое желание тайного наслаждения увеличилось до предела. Теперь мне предстояло найти это маленькое место, которое может дать мне, как восхитительный колышек Вилема, столько радостного волнения.
Осторожно, кончиками пальцев я пыталась найти это маленькое отверстие, которое я еще не исследовала, его употребление до этого было важным лишь для определенных функций в уединении туалета. Однако необъяснимый зуд, даже какое-то жжение неумолимо притягивали мое внимание к этому месту.
Когда я, поглаживая свою короткую шерстку, дошла до этого закрытого рта и раздвинула его, открылись маленькие губы, ярко-розовые и блестящие от влаги. Как я сразу заметила, они были невероятно чувствительные, но когда мой указательный палец проник в маленькое отверстие, я почувствовала резкую боль. Она была так сильна, что я сразу отдернула палец.
Вскоре я нащупала одно место, которое было особенно чувствительным к прикосновению. Я непрерывно гладила его своими дрожащими пальцами, пока все мое тело не пронзила сладкая судорога. Оно меня поглотило, потрясло — это невероятно сладкое, никогда прежде не испытанное ощущение. Оно устремлялось по мне горячими струями, в голове гудело, в венах кипела горячая кровь, и я содрогалась, как будто меня пытали каленым железом. Однако ничто в мире не могло бы заставить меня прекратить эту сладостную пытку.
Вначале я даже не заметила, что мой палец стал мокрым, но не от слюны, а от клейких выделений. Даже если бы они не появились, я бы все равно не смогла наслюнявить палец, потому что не могла убрать руку из опасения прервать эти заряды высшего наслаждения, которые, казалось, исходят от всего моего тела, как удары электрического тока. Мой рот высох, мои губы исторгали стонущие звуки, которые я просто не могла остановить.
Не знаю, сколько времени я лихорадочно работала рукой между раздвинутыми бедрами. Они конвульсивно содрогались, и все, что я осознавала,- это нарастающее возбуждение. Я чувствовала себя так, как будто летела в бездонную пропасть. Внезапно мои руки стало сводить судорогой — меня пронзила молния; что-то неведомое заполонило меня, было странное чувство, что меня засасывает смерч, становится то жарко, то холодно, и все это в одно мгновение. Мои пальцы были покрыты остро пахнущей жидкостью. Я вдруг иссякла, почувствовала себя разбитой, голова закружилась, и в этот момент послышался резкий, враждебный голос моего дяди Герарда:
«Ты что это делаешь, Маргарета?»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *